Алексей Андрийчук – дирижёр, музыкант и человек, который доказал, что границы между академическим искусством и современной популярной культурой могут быть гораздо шире, чем принято считать.
Одессит по происхождению, он прошёл школу хорового и симфонического дирижирования, а затем создал собственный оркестровый проект „Hardy Orchestra“, объединивший классическую манеру исполнения с энергией рок-музыки. В его программах произведения „Queen“, „Pink Floyd“, „Scorpions“ и других легендарных рок-групп получили новое – симфоническое звучание.
Для Андрийчука дирижёрская палочка – это не просто инструмент управления оркестром, а способ разговора с музыкантами и зрителями. Его творческий путь — это история поиска собственного языка, попытка сделать оркестровую музыку ближе к современной аудитории и показать, что классическое искусство способно удивлять и сегодня.
О музыке, выборе пути, создании собственного оркестра, учёбе и о музыкальной деятельности в Германии мы поговорили с Алексеем Андрийчуком.
– Алексей, давайте начнём с семьи. Какая у вас была семья, какие отношения были с музыкой дома?
– Музыка у нас дома звучала всегда. Моя мама не была профессиональным музыкантом, но она очень любила музыку. В детстве она сама занималась музыкой — играла на скрипке, училась в музыкальной школе. Но так получилось, что обстоятельства сложились непросто: когда она была примерно в четвёртом-пятом классе музыкальной школы, ей пришлось вместе с мамой уехать на заработки. Они прожили там несколько лет, а когда вернулись, возраст уже был другой – хотелось гулять, общаться со сверстниками, и продолжать музыкальное образование она уже не смогла.
Но любовь к музыке, особенно к классической, у неё осталась на всю жизнь. Уже позже она пела в симфоническом хоре.
А вот мой отец был большим поклонником рока. Сейчас это называют „Old school rock“. У нас дома звучали „Deep Purple”, „Led Zeppelin”, “Pink Floyd”, “Queen”. Я родился в 1988 году, и очень хорошо помню начало 90-х – особенно период после смерти Фредди Меркьюри. Тогда по всем каналам звучала музыка Queen, постоянно показывали клипы, звучали его песни.
Конечно, очень популярной была и знаменитая „Barcelona“ – совместная работа Фредди Меркьюри и Монтсеррат Кабалье. Это был удивительный союз классики и рок-музыки.
На праздниках звучала диско-музыка — наверное, как у многих семей в то время. Но у папы была небольшая коллекция пластинок, и мы слушали именно хорошую музыку, не просто фоном. У нас был старый советский проигрыватель, но звучало всё это очень достойно.
Поэтому я бы сказал, что у меня с детства было такое сочетание: с одной стороны — классическая музыка благодаря маме, с другой — рок благодаря отцу. И этот своеобразный гибрид классики и рок-н-ролла постоянно был у меня в ушах.
– А как вы сами пришли к музыке? В какой момент увлечение стало профессией?
– Скажем так, всё началось достаточно естественно. Я попал в детский хор, начал там петь. И там я познакомился с одним мальчиком – мы вместе сидели в хоре, потом подружились. Как это бывает у детей: ходили друг к другу в гости, гуляли вместе во дворе. И я увидел, что он играет на фортепиано. Причём играет достаточно хорошо для своего возраста. У меня появился интерес: а почему бы самому не попробовать?
Я начал что-то нажимать на клавишах, разбираться с нотами. В какой-то момент пришёл к родителям и сказал: «Я хочу заниматься музыкой, хочу играть на фортепиано».
Родители восприняли это очень положительно. Никакого удивления не было. Буквально через неделю дома появилось фортепиано, и я начал заниматься.
Поначалу я занимался самостоятельно. Мне подарили книгу по теории музыки. Это был не самоучитель в классическом смысле, но материал там был настолько понятно изложен, что даже в 11 лет я многое смог освоить сам.
Я где-то спрашивал у музыкантов в церкви, у концертмейстеров, у дирижёров. Я впитывал всё, что только мог: каждую ноту, каждое слово старших коллег.
Когда я наконец нашёл преподавателя, она была очень удивлена, потому что я пришёл уже с определённой базой. Мне не нужно было объяснять элементарные вещи — где какая нота, что такое тональность. Я уже понимал, что такое тоника, субдоминанта, доминанта, как строятся аккорды, обращения и многие другие теоретические моменты.
То есть музыка для меня сразу стала не просто увлечением. Она сразу стала частью жизни.
– Это были индивидуальные занятия или вы учились в музыкальной школе?
– Сначала это были индивидуальные занятия. Но потом я понял, что для дальнейшего профессионального пути мне необходимо получить образование в музыкальной школе.
Если я хотел поступать дальше в музыкальное училище, то без свидетельства об окончании музыкальной школы это было практически невозможно.
– Почему вы выбрали всё-таки дирижирование, а не стали пианистом?
– Наверное, потому что мне всегда было интересно не только самому играть, а видеть весь процесс целиком.
Мне было интересно руководить, ставить цель и вместе с коллективом идти к этой цели. Именно это ощущение совместного движения всегда меня привлекало.
Именно поэтому позже, уже в Одессе, я смог создать свой оркестр, свой проект. И сейчас, находясь здесь, в Мюнхене, я продолжаю двигаться в этом направлении.
– Вы рассказывали, что ещё в училище к вам относились неоднозначно: считали слишком амбициозным, даже выскочкой. Расскажите об этом периоде.
– Да, такой момент действительно был. Мне, наверное, просто повезло с обстоятельствами. Однажды проходила репетиция молодёжного хора. Я находился в соседней комнате и просто играл на фортепиано. Так получилось, что руководитель хора, с которым мы были знакомы, зашёл и попросил меня помочь — сыграть на репетиции вместо отсутствующего концертмейстера.
Я согласился. Для меня это было просто опытом: если нужна помощь — почему бы не помочь?
Мы прошли необходимый репертуар. А в конце была песня, которую хор должен был исполнять a cappella (Без инструментального сопровождения. Прим. автора). Я её раньше не слышал, но передо мной была партитура. Я посмотрел — всё понятно: где вступают голоса, где басы, где тенора. И я начал дирижировать. Причём у меня не было мысли: «Сейчас я всем покажу, какой я великий». Нет. Я просто сделал то, что было необходимо. После этого мне предложили вести этот хор. Мне тогда было 14 лет — это произошло буквально за год до поступления в музыкальное училище.
Параллельно я играл в струнном ансамбле, а в 16 лет уже ассистировал дирижёру, когда она не могла присутствовать на репетициях. Я пел во взрослом смешанном хоре, помогал с разучиванием партий, иногда проводил репетиции.
Конечно, этот опыт дал мне уверенность. Не самоуверенность – это совершенно разные вещи. Просто я уже не был человеком, который впервые увидел дирижёрскую палочку. Неудивительно, что некоторые педагоги на меня смотрели косо.
– В чём тогда было главное отличие вашего подхода к музыке от того, чему учили традиционно?
– Наверное, в отношении к интерпретации. Во многих местах было так: тебе показывали, как нужно сделать, и твоя задача – просто повторить. Никого особенно не интересовало твоё мнение. А у меня был другой опыт. Мы анализировали произведение, разговаривали. Мне могли сказать: «Вот здесь ты сделал замедление. Но в партитуре его нет. Почему?» И я объяснял: где-то я просто чувствовал это, а где-то понимал — здесь меняется характер музыки, здесь происходит переход от forte к piano, здесь нужна другая краска.
Именно в таких разговорах рождалось своё понимание музыки. Благодаря этому у меня развилось собственное видение.
Иногда музыканты говорили мне: «Но здесь же написано piano». А я отвечал: «Да, написано. Но сейчас интерпретатор – я. Я принимаю решение, какой звук нужен именно здесь». Конечно, это не означает делать что угодно. Интерпретация должна быть обоснованной. Мне всегда нравилась конструктивная критика. Когда человек говорит: «Вот здесь было хорошо, а вот здесь можно было лучше – и объясняет почему».
Именно такой подход дал мне мой профессор в консерватории: он не ломал индивидуальность, а помогал её развивать.
– Как появилась идея создать Hardy Orchestra в Одессе?
– Иногда в жизни появляется момент, когда нужно просто действовать. Ко мне обратилась моя хорошая знакомая из Одессы. К ней пришли два человека, которые хотели создать рок-фестиваль «Рок-столица». Они искали поддержку, финансирование, партнёров. Она знала, что я люблю рок-музыку, и спросила моё мнение.
Я посмотрел материалы и очень загорелся. Потому что ещё до этого у меня была идея создать симфо-роковый коллектив. Я подумал: возможно, это – шанс. Я встретился с организаторами, предложил создать оркестр. Они поддержали идею.
Тогда ещё у нас существовала социальная сеть «ВКонтакте», и я начал размещать объявления: создаётся новый рок-оркестр, кто хочет участвовать – пишите. Люди начали откликаться буквально сразу.
Первая репетиция состоялась 4 октября 2013 года в Одесском рок-клубе. Тогда собрался струнный квартет — это был первый состав „Hardy“.
Я написал первую аранжировку — рок-попурри, куда вошли „Stairway to Heaven“, „Another Brick in the Wall“ группы „Pink Floyd“, „We Will Rock You“ и „Show Must Go On“ группы „Queen“, произведения группы „Deep Purple“ и финальная часть — «The Final Countdown» группы „Europe“.
Позже эта программа стала нашей визитной карточкой. Когда звучал „Final Countdown“, люди вставали, танцевали, пели вместе с нами.
Конечно, были сложности: поиск помещения, юридические вопросы, организация.
Нам нужна была определённая структура, потому что просто существовать самостоятельно было сложно. Были предложения перейти под муниципальное управление, но я отказался, потому что понимал: это может изменить саму сущность проекта. Мне было важно сохранить тот Hardy, который мы создали.
— Как развивался коллектив до 2022 года?
— В 2013 году мы только начали развиваться, но потом произошли события на Майдане, революция, и главный концерт фестиваля так и не состоялся. Сначала его пытались перенести, но потом всё отменилось: спонсоры отказались продолжать финансирование. Я был очень расстроен, потому что мы два месяца интенсивно репетировали. Но самое важное – музыканты сами сказали: «Давай продолжать».
Около 80% участников коллектива поддержали идею продолжить работу. Мы начали выступать там, где была возможность, иногда бесплатно, просто чтобы развиваться.
В конце 2014 года появился продюсер, который помог нам выйти на новый уровень. Мы стали достаточно известными в Одессе, начали много выступать по Украине. Были гастроли, международные поездки. У нас была программа „Queen Forever“ – полностью посвящённая музыке группы „Queen“ и Фредди Меркьюри. Параллельно мы играли классическую музыку, сотрудничали с разными солистами.
— Почему вы всё-таки решили уехать из Украины?
— Это решение зрело ещё до начала полномасштабной войны. Я планировал посещать мастер-классы, проходить стажировки, постепенно выходить на европейскую профессиональную арену. Но получилось иначе. Я оказался в Европе абсолютно легально. Я пересёк границу до введения ограничений на выезд. Первые полгода жил в Праге. Там были предложения, но они не реализовались. После этого перебрался в Германию: сначала в Нюрнберг, а затем – в Мюнхен. Первые два года были посвящены адаптации: документы, языковые курсы, решение бытовых вопросов.
— Когда появился Hardy Orchestra в Германии?
— В 2023 году я основал Hardy Orchestra и Hardy Project в Мюнхене. Первые репетиции начались в декабре 2023 года. Первый концерт состоялся 4 марта 2024 года. Сначала это были благотворительные концерты. Сейчас мы постепенно начали проводить и коммерческие выступления.
Конечно, мы пока – не суперуспешный международный проект, но важно другое: нам говорили, что максимум два года – и всё закончится. Сейчас у нас уже 2026 год, у нас есть планы на осень – пять концертов, а также запланированы выступления на зиму 2026–2027 года. Значит, проект живёт.
— Что изменилось для вас в Германии по сравнению с Украиной?
— Конечно, здесь есть бюрократия. Но она есть везде. Очень многое зависит от личных контактов. Здесь это называют «Vitamin B». Если тебя знают, если ты уже имеешь репутацию, всё происходит быстрее. Если ты приходишь впервые – нужно завоевать доверие. У нас был случай, когда переговоры с одной площадкой длились полгода – с января по июнь. Ответы приходили раз в месяц. Но я понимаю: я пока новый человек в этой системе. При этом есть площадки, где наоборот – к нам очень тёплое отношение.
– А как немецкая публика воспринимает музыку?
– Здесь есть интересный момент. Если тебя не знают, то сделать платный концерт классической музыки очень сложно.
У нас был опыт: мы сделали концерт с предварительной продажей билетов. За две недели было продано всего 11 билетов на зал в 500 мест. Концерт пришлось отменить.
Но когда это современная музыка, саундтреки, рок, симфо-рок — реакция намного лучше. Немцы достаточно осторожно относятся к новым проектам, но если им нравится – они очень поддерживают. Мне кажется, в что в Германии лучше понимают, что музыкант – это профессия.
Потому что иногда мои соотечественники думают: «Ну что там сложного — вышел, помахал палочкой». Но они не видят, сколько труда стоит за этим: годы обучения, подготовка, репетиции, организация. Музыкант – не просто человек, который выходит на сцену. Музыка – это большая и сложная работа.
— Если подвести промежуточный итог: Hardy Orchestra сегодня – это продолжение одесской истории или новый этап?
— Наверное, это продолжение, но уже новая глава, а то, что, что было в Одессе, стало фундаментом. Там был огромный опыт, были люди, были победы и сложности. А сейчас мы снова строим коллектив, уже в другой стране. Но главное осталось прежним: любовь к музыке и желание создавать что-то настоящее. История продолжается!
Беседовал Евгений Кудряц
«Немецко-русский Курьер» июль-август 2026 года
